Неточные совпадения
Свой слог на важный лад настроя,
Бывало, пламенный творец
Являл нам своего героя
Как совершенства образец.
Он одарял предмет любимый,
Всегда неправедно гонимый,
Душой чувствительной, умом
И привлекательным лицом.
Питая жар чистейшей страсти,
Всегда восторженный герой
Готов был жертвовать собой,
И при
конце последней части
Всегда наказан был порок,
Добру достойный был венок.
Онегин вновь часы считает,
Вновь не дождется дню
конца.
Но десять бьет; он выезжает,
Он полетел, он у крыльца,
Он с трепетом к княгине входит;
Татьяну он одну находит,
И вместе несколько минут
Они сидят. Слова нейдут
Из уст Онегина. Угрюмый,
Неловкий, он едва-едва
Ей отвечает. Голова
Его полна упрямой думой.
Упрямо смотрит он: она
Сидит покойна
и вольна.
На грудь кладет тихонько руку
И падает. Туманный взор
Изображает смерть, не муку.
Так медленно по скату гор,
На солнце искрами блистая,
Спадает глыба снеговая.
Мгновенным холодом облит,
Онегин к юноше спешит,
Глядит, зовет его… напрасно:
Его уж нет. Младой певец
Нашел безвременный
конец!
Дохнула буря, цвет прекрасный
Увял на утренней заре,
Потух огонь на алтаре!..
Буянов, братец мой задорный,
К герою нашему подвел
Татьяну с Ольгою; проворно
Онегин с Ольгою пошел;
Ведет ее, скользя небрежно,
И, наклонясь, ей шепчет нежно
Какой-то пошлый мадригал
И руку жмет —
и запылал
В ее лице самолюбивом
Румянец ярче. Ленский мой
Всё видел: вспыхнул, сам не свой;
В негодовании ревнивом
Поэт
конца мазурки ждет
И в котильон ее зовет.
Конечно, вы не раз видали
Уездной барышни альбом,
Что все подружки измарали
С
конца, с начала
и кругом.
Сюда, назло правописанью,
Стихи без меры, по преданью,
В знак дружбы верной внесены,
Уменьшены, продолжены.
На первом листике встречаешь
Qu’écrirez-vous sur ces tablettes;
И подпись: t. á. v. Annette;
А на последнем прочитаешь:
«Кто любит более тебя,
Пусть пишет далее меня».
— Могу сказать, что получите первейшего сорта, лучше которого <нет> в обеих столицах, — говорил купец, потащившись доставать сверху штуку; бросил ее ловко на стол, разворотил с другого
конца и поднес к свету. — Каков отлив-с! Самого модного, последнего вкуса!
«Странное состоянье!» — сказал он
и придвинулся к окну глядеть на дорогу, прорезавшую дуброву, в
конце которой еще курилась не успевшая улечься пыль, поднятая уехавшей коляской.
Но в продолжение того, как он сидел в жестких своих креслах, тревожимый мыслями
и бессонницей, угощая усердно Ноздрева
и всю родню его,
и перед ним теплилась сальная свечка, которой светильня давно уже накрылась нагоревшею черною шапкою, ежеминутно грозя погаснуть,
и глядела ему в окна слепая, темная ночь, готовая посинеть от приближавшегося рассвета,
и пересвистывались вдали отдаленные петухи,
и в совершенно заснувшем городе, может быть, плелась где-нибудь фризовая шинель, горемыка неизвестно какого класса
и чина, знающая одну только (увы!) слишком протертую русским забубенным народом дорогу, — в это время на другом
конце города происходило событие, которое готовилось увеличить неприятность положения нашего героя.
Одна из них нарочно прошла мимо его, чтобы дать ему это заметить,
и даже задела блондинку довольно небрежно толстым руло своего платья, а шарфом, который порхал вокруг плеч ее, распорядилась так, что он махнул
концом своим ее по самому лицу; в то же самое время позади его из одних дамских уст изнеслось вместе с запахом фиалок довольно колкое
и язвительное замечание.
То старался ни о чем не мыслить, — безуспешное старание! — отрывки чего-то похожего на мысли,
концы и хвостики мыслей лезли
и отовсюду наклевывались к нему в голову.
Но обо всем этом читатель узнает постепенно
и в свое время, если только будет иметь терпение прочесть предлагаемую повесть, очень длинную, имеющую после раздвинуться шире
и просторнее по мере приближения к
концу, венчающему дело.
И в канцелярии не успели оглянуться, как устроилось дело так, что Чичиков переехал к нему в дом, сделался нужным
и необходимым человеком, закупал
и муку
и сахар, с дочерью обращался, как с невестой, повытчика звал папенькой
и целовал его в руку; все положили в палате, что в
конце февраля перед Великим постом будет свадьба.
Русь! вижу тебя, из моего чудного, прекрасного далека тебя вижу: бедно, разбросанно
и неприютно в тебе; не развеселят, не испугают взоров дерзкие дива природы, венчанные дерзкими дивами искусства, города с многооконными высокими дворцами, вросшими в утесы, картинные дерева
и плющи, вросшие в домы, в шуме
и в вечной пыли водопадов; не опрокинется назад голова посмотреть на громоздящиеся без
конца над нею
и в вышине каменные глыбы; не блеснут сквозь наброшенные одна на другую темные арки, опутанные виноградными сучьями, плющами
и несметными миллионами диких роз, не блеснут сквозь них вдали вечные линии сияющих гор, несущихся в серебряные ясные небеса.
Не без радости был вдали узрет полосатый шлагбаум, дававший знать, что мостовой, как
и всякой другой муке, будет скоро
конец;
и еще несколько раз ударившись довольно крепко головою в кузов, Чичиков понесся наконец по мягкой земле.
И, уехав домой, ни минуты не медля, чтобы не замешивать никого
и все
концы в воду, сам нарядился жандармом, оказался в усах
и бакенбардах — сам черт бы не узнал. Явился в доме, где был Чичиков,
и, схвативши первую бабу, какая попалась, сдал ее двум чиновным молодцам, докам тоже, а сам прямо явился, в усах
и с ружьем, как следует, к часовым...
У него захватывало в груди,
и он мог только произнесть: «Господи, как здесь просторно!» Пространства открывались без
конца.
Шум
и визг от железных скобок
и ржавых винтов разбудили на другом
конце города будочника, который, подняв свою алебарду, закричал спросонья что стало мочи: «Кто идет?» — но, увидев, что никто не шел, а слышалось только вдали дребезжанье, поймал у себя на воротнике какого-то зверя
и, подошед к фонарю, казнил его тут же у себя на ногте.
И опять по обеим сторонам столбового пути пошли вновь писать версты, станционные смотрители, колодцы, обозы, серые деревни с самоварами, бабами
и бойким бородатым хозяином, бегущим из постоялого двора с овсом в руке, пешеход в протертых лаптях, плетущийся за восемьсот верст, городишки, выстроенные живьем, с деревянными лавчонками, мучными бочками, лаптями, калачами
и прочей мелюзгой, рябые шлагбаумы, чинимые мосты, поля неоглядные
и по ту сторону
и по другую, помещичьи рыдваны, [Рыдван — в старину: большая дорожная карета.] солдат верхом на лошади, везущий зеленый ящик с свинцовым горохом
и подписью: такой-то артиллерийской батареи, зеленые, желтые
и свежеразрытые черные полосы, мелькающие по степям, затянутая вдали песня, сосновые верхушки в тумане, пропадающий далече колокольный звон, вороны как мухи
и горизонт без
конца…
Но всему бывает
конец,
и желанная минута настала: все было готово, перед у брички как следует был налажен, колесо было обтянуто новою шиною, кони приведены с водопоя,
и разбойники кузнецы отправились, пересчитав полученные целковые
и пожелав благополучия.
Человек с двадцать рыбаков, стоявших на берегу, подхватили
конец и стали бережно тащить его.
«Нет, я не так, — говорил Чичиков, очутившись опять посреди открытых полей
и пространств, — нет, я не так распоряжусь. Как только, даст Бог, все покончу благополучно
и сделаюсь действительно состоятельным, зажиточным человеком, я поступлю тогда совсем иначе: будет у меня
и повар,
и дом, как полная чаша, но будет
и хозяйственная часть в порядке.
Концы сведутся с
концами, да понемножку всякий год будет откладываться сумма
и для потомства, если только Бог пошлет жене плодородье…» — Эй ты — дурачина!
Чичиков, стоя перед ними, думал: «Которая, однако же, сочинительница письма?» —
и высунул было вперед нос; но по самому носу дернул его целый ряд локтей, обшлагов, рукавов,
концов лент, душистых шемизеток
и платьев.
Губернаторша, сказав два-три слова, наконец отошла с дочерью в другой
конец залы к другим гостям, а Чичиков все еще стоял неподвижно на одном
и том же месте, как человек, который весело вышел на улицу, с тем чтобы прогуляться, с глазами, расположенными глядеть на все,
и вдруг неподвижно остановился, вспомнив, что он позабыл что-то
и уж тогда глупее ничего не может быть такого человека: вмиг беззаботное выражение слетает с лица его; он силится припомнить, что позабыл он, — не платок ли? но платок в кармане; не деньги ли? но деньги тоже в кармане, все, кажется, при нем, а между тем какой-то неведомый дух шепчет ему в уши, что он позабыл что-то.
— Да бабу, Елизавету Воробья, еще
и букву ъ поставили на
конце.
У тоненького в три года не остается ни одной души, не заложенной в ломбард; у толстого спокойно, глядь —
и явился где-нибудь в
конце города дом, купленный на имя жены, потом в другом
конце другой дом, потом близ города деревенька, потом
и село со всеми угодьями.
Он спешил не потому, что боялся опоздать, — опоздать он не боялся, ибо председатель был человек знакомый
и мог продлить
и укоротить по его желанию присутствие, подобно древнему Зевесу Гомера, длившему дни
и насылавшему быстрые ночи, когда нужно было прекратить брань любезных ему героев или дать им средство додраться, но он сам в себе чувствовал желание скорее как можно привести дела к
концу; до тех пор ему казалось все неспокойно
и неловко; все-таки приходила мысль: что души не совсем настоящие
и что в подобных случаях такую обузу всегда нужно поскорее с плеч.
Все текло живо
и совершалось размеренным ходом: двигались мельницы, валяльни, работали суконные фабрики, столярные станки, прядильни; везде во все входил зоркий взгляд хозяина
и, как трудолюбивый паук, бегал хлопотливо, но расторопно, по всем
концам своей хозяйственной паутины.
Штука упала сверху. Купец ее развернул еще с большим искусством, поймал другой
конец и развернул точно шелковую материю, поднес ее Чичикову так, что <тот> имел возможность не только рассмотреть его, но даже понюхать, сказавши только...
Логики нет никакой в мертвых душах; как же покупать мертвые души? где ж дурак такой возьмется?
и на какие слепые деньги станет он покупать их?
и на какой
конец, к какому делу можно приткнуть эти мертвые души?
и зачем вмешалась сюда губернаторская дочка?
Тут только, оглянувшись вокруг себя, он заметил, что они ехали прекрасною рощей; миловидная березовая ограда тянулась у них справа
и слева. Между дерев мелькала белая каменная церковь. В
конце улицы показался господин, шедший к ним навстречу, в картузе, с суковатой палкой в руке. Облизанный аглицкий пес на высоких ножках бежал перед ним.
Это, выходит, просто: Андроны едут, [Андроны едут — выражение, употребляемое как синоним чепухи (андроны — телеги с жердями,
концы которых тащатся по земле
и производят шум).] чепуха, белиберда, сапоги всмятку! это просто черт побери!..
— Семерка дана! — закричал он, увидав его наконец в цепи застрельщиков, которые начинали вытеснять из лесу неприятеля,
и, подойдя ближе, он вынул свой кошелек
и бумажник
и отдал их счастливцу, несмотря на возражения о неуместности платежа. Исполнив этот неприятный долг, он бросился вперед, увлек за собою солдат
и до самого
конца дела прехладнокровно перестреливался с чеченцами.
После полудня она начала томиться жаждой. Мы отворили окна — но на дворе было жарче, чем в комнате; поставили льду около кровати — ничего не помогало. Я знал, что эта невыносимая жажда — признак приближения
конца,
и сказал это Печорину. «Воды, воды!..» — говорила она хриплым голосом, приподнявшись с постели.
Убийца заперся в пустой хате, на
конце станицы: мы шли туда. Множество женщин бежало с плачем в ту же сторону; по временам опоздавший казак выскакивал на улицу, второпях пристегивая кинжал,
и бегом опережал нас. Суматоха была страшная.
А мы, их жалкие потомки, скитающиеся по земле без убеждений
и гордости, без наслаждения
и страха, кроме той невольной боязни, сжимающей сердце при мысли о неизбежном
конце, мы не способны более к великим жертвам ни для блага человечества, ни даже для собственного счастия, потому, что знаем его невозможность
и равнодушно переходим от сомнения к сомнению, как наши предки бросались от одного заблуждения к другому, не имея, как они, ни надежды, ни даже того неопределенного, хотя
и истинного наслаждения, которое встречает душа во всякой борьбе с людьми или с судьбою…
Не прошло десяти минут, как на
конце площади показался тот, которого мы ожидали. Он шел с полковником Н…. который, доведя его до гостиницы, простился с ним
и поворотил в крепость. Я тотчас же послал инвалида за Максимом Максимычем.
Дамы на водах еще верят нападениям черкесов среди белого дня; вероятно, поэтому Грушницкий сверх солдатской шинели повесил шашку
и пару пистолетов: он был довольно смешон в этом геройском облачении. Высокий куст закрывал меня от них, но сквозь листья его я мог видеть все
и отгадать по выражениям их лиц, что разговор был сентиментальный. Наконец они приблизились к спуску; Грушницкий взял за повод лошадь княжны,
и тогда я услышал
конец их разговора...
Наша публика так еще молода
и простодушна, что не понимает басни, если в
конце ее не находит нравоучения.
И в самом деле, здесь все дышит уединением; здесь все таинственно —
и густые сени липовых аллей, склоняющихся над потоком, который с шумом
и пеною, падая с плиты на плиту, прорезывает себе путь между зеленеющими горами,
и ущелья, полные мглою
и молчанием, которых ветви разбегаются отсюда во все стороны,
и свежесть ароматического воздуха, отягощенного испарениями высоких южных трав
и белой акации,
и постоянный, сладостно-усыпительный шум студеных ручьев, которые, встретясь в
конце долины, бегут дружно взапуски
и наконец кидаются в Подкумок.
Помню только, что под
конец нашего разговора он оскорбил меня ужасным словом
и вышел.
Вот как мы сделались приятелями: я встретил Вернера в С… среди многочисленного
и шумного круга молодежи; разговор принял под
конец вечера философско-метафизическое направление; толковали об убеждениях: каждый был убежден в разных разностях.
Я несколько раз утверждал, что весь этот вопрос возможно излагать новичкам не иначе как в самом
конце, когда уж он убежден в системе, когда уже развит
и направлен человек.
Тут втягивает; тут
конец свету, якорь, тихое пристанище, пуп земли, трехрыбное основание мира, эссенция блинов, жирных кулебяк, вечернего самовара, тихих воздыханий
и теплых кацавеек, натопленных лежанок, — ну, вот точно ты умер, а в то же время
и жив, обе выгоды разом!
Он пролежал в больнице весь
конец поста
и святую.
— Я бы вот как стал менять: пересчитал бы первую тысячу, этак раза четыре со всех
концов, в каждую бумажку всматриваясь,
и принялся бы за другую тысячу; начал бы ее считать, досчитал бы до средины, да
и вынул бы какую-нибудь пятидесятирублевую, да на свет, да переворотил бы ее
и опять на свет — не фальшивая ли?
Порфирий Петрович, как только услышал, что гость имеет до него «дельце», тотчас же попросил его сесть на диван, сам уселся на другом
конце и уставился в гостя, в немедленном ожидании изложения дела, с тем усиленным
и уж слишком серьезным вниманием, которое даже тяготит
и смущает с первого раза, особенно по незнакомству,
и особенно если то, что вы излагаете, по собственному вашему мнению, далеко не в пропорции с таким необыкновенно важным, оказываемым вам вниманием.
Стало быть,
и у Порфирия тоже нет ничего, ничего, кроме этого бреда, никаких фактов, кроме психологии, которая о двух
концах, ничего положительного.
Ну, известно, какой
конец арестанту, который с оружием кидается на начальство:
и «принял, значит, страдание».
Да
и сам я вам откровенно признавался, уже несколько раз, что психология эта о двух
концах и что второй-то
конец больше будет, да
и гораздо правдоподобнее, а что, кроме этого, против вас у меня пока
и нет ничего.
Жду вас изо всех сил, а Заметова вы тогда просто придавили
и… ведь в том-то
и штука, что вся эта проклятая психология о двух
концах!